Вгрустнулось. Вдумался. Напрягся.
Воспламенился. Сочинил.
Прочел и разочаровался.
Задепрессировал. Запил.

Озлился. Сквернословил. Хаял.
Хулил. Ругался. Материл.
Пил. Дебоширил. Хулиганил.
Попал. Сидел. Кололся. Пил.

Раскаялся. Молил. Увлекся.
Поверил. Понял - благо дей!
Очнулся. Осознал. Зарекся.
Глаголом. Жечь. Сердца. Людей.

Держался. Мучался. Крепился.
Обмяк. Расслабился. Взалкал.
Не удержался. Оступился.
Зарифмовал и записал.

В середине семидесятых годов прошлого века я проходил срочную службу в рядах Советской Армии, в одном элитном воинском подразделении – строительном батальоне (т.н. стройбат). В первые пару месяцев я выполнял фукции андроидного экскаватора, а потом командование части узнало о моей способности рисовать и умении писать плакатным пером. Эти таланты в те времена ценились на вес золота, т.к. парк наглядной агитации для повышения воинского духа нуждался в постоянном обновлении. И я начал работать художником –оформителем при штабе части. У меня была небольшая комнатка-мастерская, которую я делил с штабным плотником, Мироном Магурой. Мирон сколачивал стенды, а я вдыхал в них высокое идейно-политическое содержание. Мы подружились, называли друг друга кумами и жили душа в душу. Комнатка напротив нашей мастерской являлась резиденцией освобожденного секретаря ЛКСМ (Ленинский коммунистический союз молодежи) нашей части прапорщика Ширинкина – неплохого в сущности человека, которого губили страсть к крепким напиткам и декреативная инициатива. У прапорщика было простое и честное лицо второстепенного героя советского кинофильма производственной тематики, только нос, пожалуй, был несколько великоват и мясист - напоминал по форме грушу, изогнутую в форме утиного клюва.

Рано утром к нам в мастерскую врывается взмыленный прапорщик Ширинкин, кидается к зеркалу и озабоченно смотрится в него.
- Ара, у тебя грим есть? – не глядя на меня, спрашивает прапорщик (меня он называл традиционным для всех армян в армии именем Ара).
- Никак нет, товарищ прапорщик! А для чего Вам грим?
- Да вот, понимаешь, вчера был на хоккее, сидел в плащ-палатке и, когда прикуривал, спичкой нос обжег. Скоро к командиру идти, а он заметит и опять начнет…
Тут Ширинкин весьма похоже изобразил рявканье нашего бравого подполковника:
«Шта, Ширинкин, опять к бабам полеззз? Поцарррапали?»
- Вот, посмотри!
И Ширинкин , вытянув шею, представил моему взору свой утиный носик. На кончике носа строго по центру располагалось небольшое красное пятнышко. Зная, какие несовместимые с образом политработника раны обычно наносят Ширинкину его бабы, я не представлял себе, что этот крохотный ожог может вызвать интерес у командира части. Но Ширинкина это не утешило. Он настаивал на немедленной косметической операции и слезно просил узнать насчет грима у завклубши. У завклубши грима тоже не оказалось.
- В общем, товарищ прапорщик, я Вам могу только гуашью замазать, но результат не гарантирую.
- Мажь! – возопил Ширинкин с интонацией Кисы Воробьянинова, когда тот кричал Бендеру «Брейте!»
Ширинкин уселся на стул и вытянул шею. Магура, который во время этого разговора только добродушно усмехался и давал не лишенные смысла советы, понял, что предстоит исключительное зрелище, занял позицию сбоку. Я взял набор гуаши и стал подбирать колер к богатому и сочному цвету лица секретаря ЛКСМ. Кум Магура с интересом наблюдал за моими манипулящиями.
Гуашь содержит белила и подобрать нужный цвет этими красками довольно трудно. Да и «баланс белого» на лице прапорщика в результате потребления водочки был настроен с явным преимуществом красного и назвать цвет его лица телесным мог только последний из могикан. Это был очень сложный, сочный и насыщеный букет - пурпур с оттенками переспевшей вишни, легкими нотками голубики и почти неощутимым послевкусием земляничных ягод. Периодически я подносил палитру к лицу прапорщика и сравнивал свой гуашный букет с оригинальным. Наконец нужный колор был накупажирован. Ширинкин уже весь извелся на табурете да и кум жаждал начала представления.
Мне никогда до этого не доводилось красить нос секретарям ЛКСМ, поэтому я старался получить от процесса максимум удовольствия. Чтобы не замарать гуашью честь мундира офицера (ну, почти офицера), на Ширинкина была накинута белая тряпочка. Получилось что-то вроде слюнявчика и Магура не преминул заметить, что эта деталь туалета прапорщику очень идет и даже молодит его.
На меня что-то нашло, наверное это был потный вал вдохновения, но плотность его была сильно разбавлена приступами смеха, с которыми я пока справлялся.
Я вел себя как настоящий художник. Я отошел на шаг, прищурился и, вытянув руку с кисточкой, внимательно посмотрел на прапорщика. Я увидел секретаря ЛКСМ воинской части, живого прапорщика в парадно-выходной форме, с погонами, со звездочками, с белым слюнявчиком, сидящего на табуретке посреди комнаты с вытянутой шеей и ожидающего, когда ефрейтор начнет красить ему нос.
Больше держаться не было сил. Я почти рыдал от приступов хохота и никак не мог взять себя в руки и сделать первый мазок. Кум, который тоже оценил комизм ситуации, бушевал где-то около шкафа с красками, периодически ударяясь об него головой. Звуков он почти не издавал, только попискивал «и-и-и! и-и-и!»
Ширинкин сидел , кося на нас злыми глазами, и тихо матерился, объясняя, что он со мной сделает, если я не приступлю к работе прямо сейчас.
Наконец я собрался с силами и мазанул кисточкой по прапорщикову носу. То, что произошло после этого, добило меня окончательно – гуашь (а это краска на водной основе) не пожелала ложится на жирный нос секретаря ЛКСМ, свернулась в каплю и спрыгнула на слюнявчик. Несколько минут мы с кумом бились в истерике, потом я очнулся и попросил прапорщика сбегать в туалет и хорошенько помыть нос с мылом. Тот помчался к умывальнику. Когда он вернулся, мы уже успокоились и я нашел в себе силы для дальнейшего творчества. Несколькими умелыми мазками я закрасил точку ожога и Ширинкин кинулся к зеркалу. Цвет был подобран идеально. Ширинкин был страшно доволен и глядясь в зеркало, все время приговаривал:
- Зашибись! Зашибись!
(На самом деле он повторял немножко другое слово).
Но у гуаши есть одно противное свойство – после высыхания она светлеет. За время, пока Ширинкин вертелся вокруг зеркала, гуашь высохла и теперь возникало впечатление, что к красному носу прапорщика пришили аккуратную бежевую пуговицу. Кум, увидев эту метаморфозу, опять закатился под шкаф, а Ширинкин изменился в лице (уже не только в прямом, но и в переносном смысле).
-Ара, ….. что это такое, ….. ….. …..?!!!!!
- Она подсохла и посветлела, товарищ прапорщик….
- Я, бл.., вижу, что она, бл…, посветлела!!! Что мне, бл…., теперь с этим, бл…, делать?!!! Как ей, бл…, опять, бл…, потемнеть, бл…?!!!!!!!
От волнения прапорщик забыл все остальные матерные слова.
И тут меня осенило! Идея была дерзкая и смелая, но как отнесется к ней прапорщик?
- Можно покрыть лаком, тогда цвет вернется, - робко предложил я.
Кум Магура, который же не пытался встать, представил себе лакированый нос секретаря ЛКСМ и сложился пополам как от ранения в живот.
Прапорщик бросил на меня мечтательный взгляд, в котором жгучее желание убить меня немедленно боролось с желанием убить меня немедленно после обработки носа лаком. Наконец здравый смысл победил.
- Мажь, сука.
Лак у меня был только ацетоновый. Это и сгубило прапорщика.
Нет, поначалу все было великолепно. Ширинкин опять завертелся перед зеркалом и завел старую пластинку:
- Зашибись!.. Зашибись!..
А лак тем временем подсыхал и постепенно стал стягивать кожу на носу прапорщика в слегка сморщенный холмик. Процесс происходил незаметно, но к его завершению нос Ширинкина, который и раньше напоминал слегка отвислую женскую грудь, увенчался для полного сходства сочным эрегированным соском.
Ширинкин был близок к истерике. Кум (как мне казалось) тихо скончался под столом.
- Бл…….диии!!!!! Сукиииииии!!!! – ревел Ширинкин, - что я с этой сиськой теперь буду делать?!!!!!
Тут кум очнулся и застонал: Ии…. Ли-и… Ли-и…
Он никак не мог закончить предложение. Наконец получилось.
- Лииифчик сшейте! – предложил кум и опять рухнул на пол .
- Ара, сотри этот лак пока я вас с Магурой не убил!!!! – орал Ширинкин. Он уже совершенно обалдел от резких переходов по формуле «отчаяние-блаженство-отчаяние».
Я стал стирать лак тряпочкой, смоченной в ацетоне. Но нежная, деликатная кожа на носу прапорщика за последние полчаса вынесла грубое мытье холодной водой, стирку хозяйственным мылом , втирание гуаши и покрытие лаком. Чистого ацетона кожа перенести уже не смогла и стала сходить вместе с лаком. Через минуту на кончике носа была полноценная рана размером с двухкопеечную монету.
- Я с вами потом разберусь! – прошипел Ширинкин, сорвал слюнявчик и побежал в санчасть. До совещание у командира части оставалось около 10 минут. Мы видели, что у кабинета уже собрались военачальники в ожидании главного полководца. Наконец появился и сам командир.
- Ну что, все в сборе? А где Ширинкин? – гаркнул подполковник.
- Здесь я, здесь! – донесся с лестничной клетки голос Ширинкина, выскочившего из санчасти.
- Я уже здесь! Здесь я, товарищ подполковник!
Мимо нас резвым аллюром пронесся Ширинкин. Увидев его, у нас с кумом опять случился родимчик. Наш фельдшер по кличке Пинцет мало заботился об эстетике, он просто заклеил нос Ширинкина двумя длинными полосками лейкопластыря, крест накрест.
Ширинкин подгарцевал к командиру, резко осадил и метнул кость к черепу в воинском приветствии. Подполковник взглянул на честное лицо прапорщика и радостно загоготал:
- Шта, Ширинкин, опять к бабам полезззз?! Поцаррррапали?!

Нужно только соединить точки и кроссворд будет решен.
Почувствуйте себя интеллектуалом.